Молодой президент смотрит в будущее науки с оптимизмом
Всё началось с мытья пробирок
Василий Николаевич — человек активный и общительный. Играет в «Что? Где? Когда?», в свободное время любит выпить пива с друзьями. А о своём новом назначении говорит так:
— Не скрою, рад. Ведь то, что произошло, немного странно.
Мы привыкли, что почти все крупные организации имеют руководящие органы в Москве и состоят из москвичей. Моим коллегам из других регионов такое назначение, судя по всему, понравилось, ведь доля Москвы в науке, какой бы огромной столица ни была, всего 15 — 20%.
Надеюсь, справлюсь. Сам я пришёл на кафедру физиологии и биохимии растений в 1991 году, сразу после школы. Эту же кафедру закончили и родители. Наука здесь всегда жила, и было интересно.
С первого курса начал работать самостоятельно. Сначала, конечно, пробирки мыл, на втором курсе своя тема появилась. А после четвёртого экстерном закончил университет и решил остаться здесь. В 1996 году, когда ещё аспирантом был, в первый раз поехал стажироваться в МГУ, а в 1999 с помощью фонда Гумбольдта уехал в Германию. Прожил в Берлине 14 месяцев, работал и в Голландии. Вернулся домой, а в 2003-м защитил докторскую диссертацию.
Сообразили на троих
— Возможность остаться за рубежом была?
— Была. Но в России интереснее. Я ещё тогда понял, что если останусь в Германии, то на ближайшие 20 лет перспективы определены и больше ничего не изменится. Не только я, но и многие коллеги чувствуют, что у нас сегодня гораздо больше возможностей карьерного роста. Вот, к примеру, исторический анекдот — наша с Толиком Старковым и Сашей Богачёвым Государственная премия для молодых учёных. Толик уже давно в США, но мы это часто вспоминаем... 1997 год, зима, МГУ, холодно, голодно. Сидели мы с Толиком, думали, где бы денег взять. И вспомнили, что существует Госпремия.
Предложили Сашке третьим быть. Так сложился авторский коллектив, писали мы про альтернативные функции дыхания. В феврале 1998 года узнали, что получаем премию и даже готов проект указа президента.
Ельцин подписал его в 20-х числах июля. Премия была неплохой, 20 тысяч рублей на троих. Конечно, мы очень обрадовались, что получим почти по тысяче долларов на нос.
Однако премию нам дали только в январе 1999-го, к тому времени прошумел дефолт, Толик был уже в Америке, я — в Германии, на совсем другой зарплате. И мы ещё раз осознали, что не в деньгах счастье.
Зарплата профессора — 6 тысяч рублей
— Говорят, что российская наука не умеет зарабатывать деньги. Это на самом деле так?
— Вопрос сложный. Дело в том, что научная элита сильно оторвалась от обычных преподавателей и исследователей. Я имею в виду ведущие лаборатории Москвы и Петербурга, у которых хорошо налажено сотрудничество с Западом, всё нормально с финансированием.
А вот поле вокруг них вытоптано, и эти научные центры порой выглядят как оазисы в пустыне. А что делает молодой человек, закончивший вуз?
Конечно, первым делом задумывается, стоит ли ему продвигать науку за полторы тысячи рублей. Ситуация очень опасная.
— Может быть, стоит как-то утешить молодых учёных?
— Уверен, что они смогут зарабатывать, просто надо стараться и пережить трудности. А источники финансирования для науки найти можно, те же гранты. Правда, от этого страдает образование. Никуда не денешься. Средняя зарплата профессора в Воронеже около 6 тысяч рублей, и, если человек за какие-то научные изыскания получает больше, на преподавание времени не остаётся.
— Можно сегодня что-то из воронежских изобретений и наработок внедрить и продать?
— Коммерциализация технологий в университете идёт, и есть конкретные примеры. Но университет наш всё же классический. И одна из его основных задач — получение и распространение фундаментальных знаний. Поэтому, кстати, и будем просить у государства увеличивать финансирование именно образования.
В науку на телеге
— Правда ли, что в традициях отечественной науки — не давать самостоятельности?
— Это серьёзная проблема, доставшаяся в наследство от советской эпохи. С одной стороны, научные школы и преемственность — это хорошо. С другой — подавляет инициативу.
А мне довелось жить в эпоху перемен. Да, в 90-е всё ломалось, но это было время возможностей. В науке и не только вдруг перестали смотреть на возраст. Кажется, сейчас это окошко возможностей снова сужается. Во-первых, за счёт снижения общего объёма исследований, а во-вторых, из-за того, что поколение 30-летних в российской науке сегодня уже сложилось.
И мы снова перед выбором: либо это поколение в течение ближайших десяти лет сумеет подхватить, а где-то и перехватить у маститых учёных инициативу, либо... Не хочется, конечно, предсказывать российской науке скорый конец. Но получилось, что поколения 40 — 50-летних, так называемого научного среднего звена, у нас просто нет. В 90-е годы очень многие из этих людей либо ушли в бизнес, либо уехали работать за рубеж...
Одна моя знакомая из Йельского университета сказала: «Вася, всё хорошо, но в России наука — это телега, которую ты везёшь на себе. И ехать она будет до тех пор, пока у тебя есть силы и желание. А здесь, в США, наука — это экспресс, я в него села, и он меня везёт». Что интереснее — ехать в экспрессе или в телеге, но зато туда, куда тебе нравится, по неизведанной дороге, чтобы где-то по пути найти что-то очень ценное? Для меня пока второе.
Роман ПРЫТКОВ
Андрей АРХИПОВ
http://www.moe.kpv.ru