Провинциальный взгляд на праздник



Провинциальный взгляд на праздник

Результаты изучения праздничного опыта России последних двадцати лет позволяют мне, как современнику и участнику происходящего, констатировать, что современной российской элите не удается выработать подходы для упорядочивания связей внутри праздничной системы, столь значимой в жизни каждого человека. Однако, при прочих равных условиях, особенно задействованным в наши дни становится праздник, который предлагается называть «политическим»1 .

Отмечу, что к праздничному наследию должного уважения не наблюдается: празднующие смутно представляют основания действа (и из прошлого, и узаконенного недавно), в котором принимают участие; порой, откровенно нарушается порядок ритуалов и традиций, непрофессионально встроенных в ход праздничной кампании. Примеров тому предостаточно. Скажем, Прощеное воскресенье умудряются сочетать с масленичными гуляньями; обрядовость свадеб совершенно утеряна и «правильные» свадьбы удается посмотреть лишь в специальных культурных центрах, при этом, имеют место процедурные упущения и недоработки во вновь создаваемых праздниках (например, «День матери», «День Неизвестного солдата» и др.). Допускаю, что краткий анализ истории русских и российских праздников поможет прояснить природу и особенности той праздничной культуры, внутри которой мы живем, одновременно ее создавая.

Прежде всего, необходимо отметить значение культуры скоморохов, свидетельств деятельности которых предостаточно: театральные кукольные представления, раешники, цирковые выступления, дрессура животных, зарождение народной драмы, сатирический эпос, скоморошины и небылицы и т.д., и т.п. В период утверждения христианства положение скоморохов было незыблемым2 , но с ХШ в. их игры и зрелища начинают осуждаться Церковью, которая проявляет себя непримиримым врагом «артистов от народа». Например, отрицательно по отношению к искусству скоморохов выразился известный «Домострой» Сильвестра3 , в котором проповеди, грамоты, «слова», поучения артистов были объявлены «диавольскими», их песнопения и игрища – «бесовскими», «сатанинскими». Заметим, что слова или проповеди, в разной мере содержащие оппозиционное к власти содержание, непременно имеют участие скоморошества. Начало жестокого отношения к скоморохам положено «Приговорной грамотой» Троице-Сергиевского монастыря 1555 г., в которой рекомендуется «Скомороха или волхва, или бабу-ворожею, <...>, бив да ограбив да выбити из волости вон; а прохожих скоморохов в волость не пущать»4 . Известно, что при Иване IV Грозном скоморохи еще находились в какой-то степени под защитой государственной власти, хотя свобода их действий и стала частично ограничиваться. Любопытно, что в обработках преданий, легенд, анекдотов и сказок скоморохи учли отношение народа к Грозному: в первую половину царствования он проявлял некоторое демократическое отношение к «простым» людям. Со временем имя Грозного из сказок исчезает, остается слово «царь», некоторые сюжетные схемы о Грозном прикрепляются к Петру I, в XVIII в. рассказывание сказок о царях стало опасным делом. Бирон, например, приказывал приставам тайной полиции слушать разговоры заключенных и записывать их сказки.

С начала XVII века преследования скоморохов со стороны Церкви начала активно поддерживать государственная власть. По мнению Церкви, их искусство было языческим, а государственные власти считали скоморохов хранилищем опасных тенденций и стремлений к независимому поведению. Естественно, чем больше живучести обнаруживало искусство скоморохов, тем шире становился круг документов-запретов, свидетельствовавших о жестоком отношении к его судьбе. С середины XVII века скоморохи постепенно исчезли из центра страны, фактически лишившись защиты закона: они стали приравниваться к опасным государственным преступникам, ставились в один ряд с мошенниками, ворами и разбойниками, каралось всякое заступничество за них со стороны населения. Так постепенно скоморошье слово уходит и из писцовых и таможенных книг; к началу XVIII в. его замена осуществляется в песнях и сказках. С исчезновением скоморохов из народной жизни уходила русская народная культура, которая постепенно утрачивала исконно традиционный характер. В Новое время классический фольклор, «входил» в другие измерения, с иными темпами и заботами.

Плавно, как бы «обрастая» элементами массового зрелища, праздник XVI-XVIII века постепенно становился временем пира1 . Правила русского законодательства запрещали трудиться в праздничное время, но они исполнялись плохо: простой народ работал и по воскресеньям, и по господским праздникам, а затем «дочитывал» праздник пьянством. К сожалению, до сих пор русский народ считает именно так: «Кто празднику рад, тот до свету пьян». Особенно заметно нарушил регламентацию и обрядность крестьянского праздника, вытеснив его языческую предназначенность, «век играющий» – XVIII. В это время Российская государственная система начала активно использовать позитивный, с ее точки зрения, и многократно апробированный опыт массовых празднеств и зрелищ Древнего Рима. Как показала история, с помощью праздника правящим удавалось «…создавать достаточно стабильную общность разноплеменных, но, главное, социально и имущественно противостоящих друг другу классов и групп, искусственным путем нагнетать психическое ощущение “мы” во имя целей, чуждых подлинным интересам большинства вовлекаемых людей»2 . Праздник стал объединять огромное число людей, представляющих все сословия, многие местности и национальности; радостное гулянье несомненно вбирало в себя традиционную множественность, разнообразие бытийного и культурного. Мнение Екатерины, что «народ, который поет и пляшет, зла не думает», стало руководством к действию русского высшего дворянства; народные гулянья стали необходимой частью городского уклада жизни, а их посещение – демонстрацией правил хорошего тона.

Сделаю некоторое отступление, чтобы попытаться ответить на вопрос: «Почему у русских карнавал не прижился в том виде, в каком он существует до сих пор в ряде стран Европы, несмотря на внедрение, как известно, карнавальных традиций верховной властью»? Один из вариантов ответа был найден мной в исследованиях А.И. Мазаева, который полагает, что карнавальное празднество на российской почве не прижилось, потерпев неудачу (даже несмотря на активные старания Петра I и Екатерины II), по двум причинам. «…, во-первых, эти усилия предпринимались “сверху”, что противоречило духу и принципам карнавала как антитезы официальному строю жизни. Во-вторых, эти усилия по насаждению карнавала проводились в тот период, когда аграрный праздник уже в значительной степени был ассимилирован православной религией, в силу чего карнавал не мог собрать вокруг себя местных карнавально-праздничных традиций и объединить их»3 . Осмелюсь предположить и следующее: быть может, мой народ не видел смысла в закрывании лица при перемене ролей? Быть может, механизм игрового врастания в другой статус, для того чтобы понять этого другого, не работал никогда?

Вновь предлагаю вернуться в историю, когда после восстания декабристов начинают усиленно культивироваться общественные развлечения с балаганами, каруселями, бесплатными угощениями по случаю царских юбилеев и т.д. Естественно, заигрывание с народом преследовало определенные цели: праздник, контролируемый «по указанию свыше» стал средством обуздания страстей и воспитания народа: часть забав полностью соответствовала установке – «пустое зубоскальство, шовинистические настроения, примитивные темы и дешевый юмор преобладали в программах некоторых балаганов, на сценах трактиров, на страницах ярмарочных лубочных листков. Сочный здоровый народный юмор, хлесткая сатира, яркий образный живой язык, глубокая мудрость под обличьем дурачества, фамильярности, шутки – все вытеснялось с “организованных” официальными кругами празднеств второй половины XIX века»1 . Естественным образом в сферу искусства «внедрилась» коммерция, в результате наряду с высоким и талантливым пришло пошлое и безнравственное, с остросатирическим – беззубое и безыдейное. Известно, что «снятие» общественной активности второй половины XIX века обошлось правительству ценой значительных усилий. В сложившейся ситуации была поставлена конкретная задача: «…общественную инициативу, общественные страсти, стихийно сформировавшиеся в тот момент, увести в безопасное для себя русло»2 . Акцентирую внимание на том, что для ее решения был активно использован именно праздник и сопутствующие ему развлечения. Вот что об этом писал В.А. Слепцов: «Наше современное общество не хуже римского осознало важность публичных увеселений и употребляет все средства для того, чтобы публика не скучала…, потому что мрачное расположение духа всегда влечет за собой недовольство и нарушение общественного порядка. …Скука не должна быть терпима в благоустроенном обществе. …Благодаря благоразумным мерам, … наша публика решительно не имела времени скучать... чему немало способствовало удешевление спиртных напитков и чрезмерное увеличение числа питейных заведений... ... Удовольствий было вполне достаточно.

Народ пьянствовал, смотрел на паяцев, на зверей и на катающихся господ и затем ночевал в части»3 . Полагаю, стилистика русского праздника, впрочем, как и у любого другого народа, имеет собственную специфическую окраску: к сожалению, алкогольная пандемия, спустя сотни лет, остается явлением сверхактуальным. Примечателен и тот факт, что, как только крепло оппозиционное настроение к власти, народные гулянья особенно в столичных городах властью немедленно запрещались; массовые публичные мероприятия становились дополнительным средством консолидации революционного настроенных масс. Сама история свидетельствует, что праздник реально действует как инструмент социального единения. Подобный прием многократно выверен: именно в переломные моменты праздник становится, прежде всего, реальным средством общественного единения, выгодной «площадкой» для агитации, мобилизации к совершению чего-то нового, непременно лучшего. Сама ситуация эмоциональной приподнятости, состояние праздничности становится катализатором для таких актов. Подвергаемые цензурному контролю, запретам, оттесняемые с удобных, давно освоенных мест, гулянья затихают, сокращаются и в начале XX века, по существу, прекращают свое существование, чтобы возродиться вновь и в ином виде на волне победы Октябрьской революции 1917 года.

Меняется власть, претерпевает изменения институт праздника. «Социалистический образ жизни существенно влияет на изменение содержания празднования, которое отражает новые процессы, происходящие в обществе», – читаем мы у А.В. Бенифанда1 . Естественно, что функцию носителя праздничного прогресса выполняет наиболее передовой класс, класс рабочих, который, возглавляя праздничные кампании, сплачивает всех трудящихся2 . Если российское общество содержало реакционные элементы на ранних этапах строительства социализма, то советские праздники становятся средством политической борьбы. Неотъемлемой частью многих государственных праздников становится ударный или иначе – «праздничный труд». В моем понимании само сочетание – «праздничный труд» являет степень крайнего цинизма. Очевидно, что сценарий мероприятия, когда развитие праздничных отношений находится под максимальным контролем, приносит руководителям определенные «дивиденды» в виде отсутствия дополнительных хлопот, внутреннего спокойствия и всякого рода нежелательных случайностей, возможных при скоплении народа.

Тем более, что советские праздники «…вселяют в сознание людей социальный оптимизм, понимание преимуществ, которые дает социализм по сравнению с капитализмом». Чтобы усилить аргументацию тезиса о празднике как «канале манипуляции», предлагаю обратиться к работе Д.М. Генкина3 , которая по сути являет собой четко проработанную инструкцию для управления массами народа, собранными не только для того, чтобы отвлечься от трудовых будней (что составляет основную цель праздника), а во имя решения определенных, порой, умело скрытых задач организаторов. Они должны знать и обязательно учитывать факторы, создающие праздничность как особое состояние человека под воздействием конкретного праздника, или, говоря иначе, представлять момент максимального массового праздничного настроя – праздничную ситуацию. Очевидно, поэтому представляется важным выделить факторы праздничности, которые включают в себя: проживание личного соучастия; искреннее желание общаться и эмоциональную настроенность, порожденную социальной восторженностью.

Несомненно, что состояние праздника зависит от степени соответствия указанным факторам, поскольку по ним он живет. Одним, пожалуй, определяющим событием такого рода является готовность массы, ведь «без ее встречного праздничного порыва любые, даже самые великолепные планы устроителей обречены на неудачу». По законам жанра желательно добиваться такого состояния, когда участвующие в торжестве, становятся «органической частью данной общности» с одинаковым реагированием на внешние информационные сигналы. Подобная намеренная синхронизация позволит «опираться не столько на индивидуальность каждого, сколько на типичное и общее, что отличает конкретное объединение людей»4 . Весьма примечательны акценты, расставленные по поводу праздничных отношений А.В. Луначарским. Обосновывая потребность народа в празднике как ситуации проживания свободы, он писал: «…массы должны внешне проявить себя, а это возможно только, когда… они сами являются для себя зрелищем. …Никак нельзя ждать, чтобы толпа сама по себе могла создать что-нибудь, кроме веселого шума и пестрого колебания празднично разодетых людей»5 . По Д.М. Генкину, праздник нужно обязательно организовывать, создавать, «сделав это умно, красиво, тонко». В связи с этим, вполне закономерно встает вопрос о специальной профессиональной подготовке режиссеров-организаторов массового праздника, «ибо праздник в нашей стране является важным государственным делом»1 .

Подобное показывает, насколько необходима и существенна связь «эстетическое – политическое» в структуре всякого, в том числе и политического, праздника. Влияние данной связи в XX-XXI вв. актуализируется чрезвычайно, так как артизированное сознание, порожденное индустриализацией и научно-техническими переворотами, срабатывает специфическим образом, что выражается в смене приоритетов восприятия. Для носителей такого сознания, коих в современном мире, в том числе и в России, основное большинство, наиболее значимым, выпуклым, заметным при решении различных проблем становится преимущественно то, что имеет эстетическую природу. Исследуя политическое влияние праздника, эту специфику мне представляется крайне важным учитывать, так как эстетизация свободного времени граждан – это одна из первостепенных в перечне задач, возникающих перед организаторами публичных мероприятий.

В этой связи объяснимо почему, организуя общественный досуг (независимо от уровня объединения – класс, сословие), представляющие власть используют рекомендованные специализированной гигантской индустрией – индустрией красоты, тщательно апробированные, профессионально внедренные эстетические стандарты, которые, будучи включенными в праздничную систему, активно работают на отведенном им пространстве, таким образом, принимая участие в деле воспитания гражданина. Последнее обстоятельство – воспитание человека – представляло и представляет задачу государственной важности, которая не оставляет равнодушной любую власть, вне зависимости от времени и географии страны или ее политической системы. Конечно, для этого требуются специальные усилия интеллектуальной и духовной элиты, а также обладающей цивилизационным кругозором части политического истеблишмента. Если говорить о праздниках постперестроечной России, то, в данном случае, наблюдается откровенный организационный регресс. На складывающуюся ситуацию влияет ряд причин, среди которых реформирование в системе образования и науки, нерешенные проблемы в молодежной политике, низкие доходы многих групп населения («на голодный желудок не повеселишься, ну, разве только выпьешь»), снижение коммуникативных стандартов и многое-многое другое. В подобном случае убеждаюсь вновь, что праздник – это система узловая, концентрирующая на себе входы со стороны значительного количества сфер общественной жизни. Такова природа любого праздника: состояние пограничья с другими феноменами человеческого бытия, очевидно, резко как бы «обнажается» при «выпадении» из будничного времени, при этом обнажается и само общество, данный праздник создающее.

Невольно проглядывает аналогия с известной поговоркой: «Покажи мне, что и как ты празднуешь, я скажу кто ты». Представляется, что устроителям современных праздников политического характера не всегда удается достичь того желаемого уровня эмоционального накала, который можно было наблюдать (теперь уже в документальной хронике) в символических шествиях и демонстрациях времен Советского Союза. В силу ряда причин я не имела возможности лично оценивать степень праздничного настроя на современных политических праздниках в большинстве городов России, но поделиться впечатлением о подобных действах, происходящих в течение двадцати лет в родном городе право на себя беру. В этой связи проанализирую «картинки» столь популярного сейчас в России «Дня города», в данном случае города Твери. Сначала отмечу: такие «Дни» из года в год проходят крайне однотипно. Кроме того, по моему мнению, идея, способная объединить большое количество людей (идея близкая и понятная практически каждому), выражена неясно, как бы притушена. Праздник выглядит так, что человека, настроенного на праздничность, явно или

скрыто концентрируют на еде и напитках, которые превращаются в «ключевое основание» или источник радости и наслаждения1 . Выделю социальные составляющие такого мероприятия. Итак, кем представлена и чем занята, подчеркиваю, с моей точки зрения, на указанных праздниках «празднующая масса»: во-первых, это сосредоточенно жующая толпа, которая наблюдает, как правило, за профессиональными артистами; во-вторых, небольшие группы из подростков или членов какой-нибудь семьи бродят по территории «праздничных продаж» и, отоварившись едой, примыкают к наблюдающей толпе; в-третьих, хаотически перемещающиеся граждане в поисках «чего-нибудь необычного»; будучи разочарованными похожестью режиссерских «ходов», эти люди очень скоро покидают «поле битвы за счастье», потому что не получают ни радости, ни счастья от происходящего… Сделаем отступление и попробуем разобраться, каким же образом массовые российские современные праздники реализуют коммуникативную функцию.

Очевидно, упразднение данной функции привело бы к тому, что даже самый нетребовательный и необразованный индивид задался вопросом: «А где же праздник?». Что же предлагается взамен? Коммуникация реализуется, но, и праздник становится огромной столовой, где все присутствующие в едином порыве жуют. И это не картинка из концепции Э. Канетти2 , где кроме общей еды (еда вторична), мобилизуется желание «приладиться» в отношениях, обрести гармонию и перенести ее в будни. Идея, обретенная обществом… Именно ее продвижением и реализацией на практике «занят» праздник Э. Канетти, впрочем, как и всякий праздник, который, не растеряв своего предназначения, свершается. На нем еда выполняет лишь функцию дополнения к главенствующему принципу или ценности, понятной и принятой большинством. В таком случае на вопрос «Возможно ли посредством массового праздника решать политические и идеологические задачи?», – отвечаю утвердительно. И, если сейчас праздник становится механизмом намеренного отвлечения от возможности «прорепетировать» иные, возможно более совершенные отношения, то праздничная история времен СССР имеет совершенно иные основания. Не будем идеализировать происходящее тогда, но сказать следует, что отношение к праздничному виду коммуникации на основании многочисленных архивных свидетельств (фотографий, документального кино и пр.) дает возможность охарактеризовать его как неравнодушно-пристальное. Более того, рекомендации по управлению праздничными мероприятиями тщательно прорабатывались как на страницах документов правящей партии, так и в учебниках по подготовке организаторских кадров. Небезразличие к массовому празднику еще раз доказывает его действенность в формировании «правильного» мировоззрения, «нужных» идеологических установок и этических стандартов.

В заключении отмечу, что праздник, особенно массовый, имеет колоссальное политическое значение, и, именно поэтому реально правящая элита адаптирует праздник «под себя». Его корректируют в свете политических и идеологических оснований, как бы подстраивают (или настраивают) под желаемые ориентиры и цели. Будучи механизмом, тонко устроенным, институт праздника меняется так, что по его переменам становится возможным судить о социально-политических приоритетах любого государства. В этой связи, крайне важно понимать, что репетируется лишь сценарный «остов», а весь праздник, как система, «пишется набело» и его не переиграть; ощущение от невозникшей радости или от непережитой, но ожидаемой праздничности по поводу конкретного со-бытия, в таком состоянии в памяти сохраняется навсегда. В силу особой устроенности праздничной системы, необходимо говорить и о невозможности абсолютного регулирования и контроля за развитием действа со стороны его координаторов. При этом, образование и культура остаются важнейшими каналами, через которые правящие элиты напрямую влияют на состояние праздника; управляя этими институтами, они добиваются необходимого эффекта и от праздничных кампаний. Как представляется, праздничное со-радование потому до сих пор и существует в разряде самых востребованных человеческих взаимоотношений, что в его природе содержится внутренний механизм охранения или самозащиты. Видимо поэтому, всякая манипуляция над праздником и праздничностью, каким бы мощным арсеналом воздействия она не обладала, исказить природу праздника не может: она отторгается особым внутренним ресурсом.

Как уже отмечалось выше, даже, несмотря на то, что предмет или сценарий предлагаемого обществу торжества не всегда разработан корректно (по мнению ученыхгуманитариев или профессиональных отраслевых кадров), праздник, как институт культуры, возрождается вновь и вновь, переживая и неудачи, и запреты. Кроме того, есть еще один значительный довод в пользу стойкости праздника: мною был выполнен сравнительный анализ влияния смеха (в том числе праздничного) и страха (речь идет об этих феноменах как практиках-техниках воздействия на народ)1 .

Результаты этого сопоставления дали возможность утвердиться в том, что страх, особенно социальный, как и сами технологии, его провоцирующие, не отличаются разнообразием, более того, они не ориентированы на человеческую индивидуальность в том объеме, в каком на нее ориентирована смеховая культура. В цепи выводов необходимо повторюсь, «страховый рычаг», подвергающий мучению тело и изъедающий душу, конечен смертным страхом, для сравнения, предмет смеха беспределен, он есть плод разумности человека (в традициях Аристотеля), а «тренировать», унифицировать, усреднять человеческий разум практически невозможно. Не секрет, что «…за смехом никогда не таится насилие, …смех не воздвигает костров, …лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьезную маску, … смех знаменует не страх, а сознание силы»2 . Во все времена и у любого народа желание стать лучше – неисчерпаемо, поэтому, сколь могущественной ни была бы «свита» страха, люди не перестанут радоваться обновлению. В конце концов, ведь только в ликах радости человечество празднует свободу, искренне смеется и наслаждается жизнью!

Список использованной литературы

1. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. – 2-е изд. – М.: Худож. лит., 1990.

2. Бенифанд А.В. Праздник, сущность, история, современность. – Красноярск: Изд-во Краснояр. ун-та, 1986.

3. Власова З.И. Скоморохи и фольклор. – СПб. : Алетейя, 2001.

4. Генкин Д.М. Массовые праздники. М., «Просвещение», 1975.

5. Канетти Э. Масса и власть. М., AD, MARGINEM, 1997.

6. Костомаров Н.И. Очерк о домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях / Авт. очерка и коммент. Б.Г. Литвак; Под общ. ред. Н.И. Павленко. – М.: Республика, 1992.

7. Лаврикова И.Н. Власть: между смехом и страхом // Вестник ЮУрГУ. Челябинск, 2010. № 8 (184). Выпуск 14. Серия «Социально-гуманитарные науки».

8. Лаврикова И. Некоторые размышления о власти смерти: Монография. – Saarbrűcken, Germany: LAP, 2011. – 105 с. 9. Лаврикова, И. Политический праздник в системе культуры : Научная монография / И.Н. Лаврикова. – 2-е изд., доп. – Тверь, 2013. – 242 с. 10. Луначарский А.В. О народных празднествах // Вестник театра. 1920. № 62. 11. Мазаев А.И. Праздник как социально-художественное явление. – М., Наука, 1978. 12. Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища: Конец XVIII-XX века. – 2-е изд., доп. – Л.: Искусство, 1988. 13. Слепцов В. Неизвестные страницы. – М., Изд-во Академии наук СССР, 1963.

Лаврикова Ирина Николаевна

ПОДПИСКА НА НОВОСТИ

Ежедневные обновления и бесплатные ресурсы.